Внешний облик и отличительные черты:

Раньше этот тип внешности назвали бы ближневосточным. Выдающиеся скулы, округлый подбородок, грозные густые брови, хорошие белые зубы (искусственные, но у неё и свои были ничего). Смуглая кожа — как обжаренные орехи или тёмное пиво.
Соразмерность черт и пропорций, осанка голодной собаки, тягучая походочка враскачку, а главное — сбитые костяшки пальцев, в комплексе намекают, что Вежин может и в челюсть засандалить при надобности. Одевается она во что бог пошлёт. Чаще всего бог посылает брюки карго и майку, как многим и многим девицам и женщинам фавел. Носит самодельные цацки в больших количествах, при необходимости они легко идут на детали для чего бы то ни было. Цвета неброские, но других нет.
Мимика и язык тела её богаты, бедра и плечи пластичны, руки и ноги ловки. Особых примет как таковых нет, но увидишь — не забудешь: огнь полыхающий и медь бряцающая, в натуре.

Видимый возраст — лет двадцать семь, тридцать — как и положено? Если принарядить, освежить, поставить под солнышко и убрать с лица вечно падающую на лоб прядь волос, сойдёт за совсем свеженькую девушку. А в тени или контровом свете — так и все сорок дашь. Такая боевая дамочка неопределённого возраста.

Весь нынешний характер Вежин — это результат причудливого сплавления сознательного выбора и разнообразного опыта. Даже жаль, что в итоге получилась обыкновенная чокнутая. Взглянув в лицо всем кошмарам современности от экзистенциального ужаса непринадлежности себе до возможности умереть бомжом здесь и сейчас, Вежин решила во что бы то ни стало быть счастливой. В фавеле её хорошо знают: она там на положении где-то между местной дурочкой и всеобщей тёткой. Это своего рода маска, конечно. Под маской скрывается холодный спокойный ум, непредсказуемость и полное отсутствие тормозов. А ещё совершенно бесполезное ископаемое в виде высоких идеалов. Вот они:
Люди наделены свободой воли, даже если сами в это не верят, и каждую секунду своего существования делают выбор.
Думай благо, говори благо, делай благо.
Хрень конечна. Она закончится, а люди нет.

Сама по себе Вежин абсолютно точно не добра. Ничего, кроме принципа “благих мыслей, благих слов и благих дел“ не удерживает её от того, чтобы быть грубой, холодной и равнодушной. В целом, она могла бы наплевать на все, что происходит вокруг неё, но отчасти под влиянием воспитания, а отчасти под влиянием близких решила, что делать этого не будет.

Знает чёртову прорву вещей, всегда стремится узнать ещё больше, и они в ней не держатся. С другой стороны, она вполне способна изложить принципы аретологии на метафоре кастрюли в общественной столовой, и основы физики на подручных тяжелых предметах, так что это часто кажется болтовнёй полоумной тетки, а не ненужной заумью, а болтовню полоумной тётки и слушать интереснее. Умеет тоже многое, как руками, так и головой: закладывать дыры в стенах, паять и закручивать, определять высоту над уровнем моря, подшивать одежду, готовить из одной пачки крупы на многих людей, ловко сворачивать самокрутки, учить детей, ориентироваться и прокладывать путь по карте, читать техническую документацию, расставлять приоритеты.

Где-то в глубине души она скорбит о потерянных связях с семьёй, но уже не винит ни себя, ни их, ни мир.

Любит: пожрать, поспать, когда солнышко, когда прохладно, когда зовут на праздники и в компании, когда ученички делают успехи, работать руками, танцевать ногами, говорить голосом, паять паяльником, работать мастерком, перечитывать свою Книгу Книг и Основу Основ — затёртый, исцарапанный пластик. Чистую одежду любит и чистое жильё — и поддерживает чистоту, насколько может. Любит живой огонь. Любит слушать людей, или хорошо притворяется, что любит.
Не любит: вспоминать прошлое (жалко ортопедическую подушку, покойного супруга и семейные связи), плотно думать о будущем (всегда приходится вносить поправки на фактор кирпича на голову, и это ужасно раздражает), проходить мимо тех, кому очевидно нужна помощь, вешать себе на шею тех, кому очевидно нужно пинка под зад, быть неспособной себя защитить. Терпеть не может грязи вокруг себя.
Основная стрессовая реакция: не быть удобной. Бей — договорись — беги — замри, примерно в таком порядке.
Привычки: бегает по утрам, курит, к месту и не к месту поминает своих богов, постоянно напевает что-то себе под нос. Наклоняет голову влево — думает. Наклоняет вправо — будет бить. Много, громко и изобретательно ругается.

Родилась с золотой ложкой во рту, и вот как дошла до жизни такой.
Дочь потомственных интеллигентов из Бета-Парадайза, протащивших свою зороастрийскую культуру через века и перемены. Дело в том, что в какой-то момент истории, когда мир окончательно упорядочился, тогдашний старший Зардашти уверовал, что конец света наступил, и настало Царство Добра, и отныне все, кто жив в Парадайзах, живы в вечном раю. И многих убедил в этом, вообще-то!
Мама Вежин трудилась художником-оформителем, отец пел в опере хорошо поставленным голосом священнослужителя, а в гостиной красовалась аж целая бумажная библиотека из бумажных книг. Двадцать штук в шкафу-витрине с климат-контролем. Их давали читать за хорошее поведение, поэтому Вежин научилась читать рано — как все дети её круга, она знала, что вот-вот ей грозит узнать свою судьбу и спешила взять от жизни всё. Дома она читала все, что было в шкафу, за исключением Авесты, с которой у неё были особые отношения. Но об этом позже. Помимо этого, с самого детства Вежин везде лезла, всё трогала, однажды даже добралась до системы климат-контроля в книжном шкафу — благо мама вовремя поймала любознательную дочь.
Дары не закончились на обстоятельствах и месте рождения. Третьего сентября, в День Обновления, Вежин вместе с другими пятилетками просканировали по всем фронтам и обнаружили в ней зародыш талантливого инженера — в самом деле, допускали бы людей к проектированию чего-то серьёзного, и ей бы прямая дорога туда, а так стали готовить из девочки маркшейдера. Там и руками поработать, и головой, и перспектива производственной романтики — самое то для любопытной девчонки, и много сопутствующей ерунды вроде подхвата у механиков и таскания рюкзаков с оборудованием. С такими, как Вежин, все очень просто: дай им занятие, и они будут заняты. Родители, конечно, предпочли бы для дочери потенциал танцовщицы и карьеры в искусстве — двигаться она любила, в конце концов, и даже слона можно надрессировать. Но что ж поделать, если вдруг такой причудливый самородок — не иначе как в прабабку? Вежин забрали учиться, надели на неё форму, рассказали, что делать, как делать и зачем делать. Вежин делала. Честно говоря, помимо настойчивого желания потрогать руками абсолютно всё, что они изучали, раскрутить то, что раскручивается, и посмотреть, как оно устроено, у неё правда не было никаких залётов… до определённого момента.
Первое, что поколебало её отношение еще не к Системе, но ко взглядам, принятым в семье — это подруги. По той же программе учились в числе прочего две девчонки из фавелы Бета-Парадайза: получившие своё место в этой системе, они держались за него зубами, а Вежин потянулась за их агрессивностью. Ей правда искренне интересно было, как ведут и чувствуют себя люди, воспитанные совсем иначе, чем она, а униформа особенно подчеркивала инаковость Розы и Реджины — так звали этих девочек. Кажется, так было только в их классе, сказался адский дисбаланс: обычно талант не выбирает, где ему родиться, но тут как-то вот так сложилось.

На тринадцать лет отец подарил Вежин копию Авесты. Цифровую. Маленькая золотистая коробочка, голографический экран для чтения, озвучка отцовским голосом, беспроводной интерфейс для наушников. Вежин читала и слушала, и думала: а вот если мы живём в победившем раю, почему Роза не верит, что ей удастся, несмотря на потенциал и старания, занять хорошее место, и уже выбирает бордель, в котором будет зарабатывать себе на жизнь? Почему Реджина делает гадости другим девочкам исподтишка, даже если ей с того никакой выгоды, почему не может просто прекратить? И что на самом деле значит — благая мысль, благое слово и благое дело? ИРИ-воспитатель рассказывал общественно приличную трактовку, по его словам выходило, что благой помысел — это верить в совершенство принадлежности к Системе, благое слово — это любое, кроме слова поперёк слова Системы, а благое дело — это хорошо работать на производстве, там, куда тебя поставили.

Однажды, ведомая внутренним диссонансом, она уговорила подруг взять её с собой в фавелу, навестить их родных. И была поражена контрастом. Где в Парадайзе тренды — там в фавелах китч, где в Парадайзе новинки — там в фавелах обноски, где в Парадайзе пища — там в фавелах паёк. Если на земле воцарился рай, то вот этих-то людей за что из него исключили? Вежин, не умея тогда никак помочь, вежливо предложила помыть посуду, а в итоге отдраила вместе с Реджиной весь их дом: мать у подруги была строгая и практичная. Потом они ходили к “речке-говнотечке” — коллектору, частью выходящему не поверхность — пускать по вонючей воде с бензиновыми разводами блинчики плоскими камушками и обсуждать новые платья с последнего показа, это смотрели все девчонки, исключением не был никто.

А дня через три за Розой пришёл Интегратор. Они тогда сидели в комнате, и Вежин едва успела спрятаться под кроватью, потому как довольно логично, что ей этого видеть не стоило. Хотя, с другой стороны, а что там видеть-то? Интегратор был идеальный, гладкий, стройный, весь беленький, и что-то первобытное внутри головы Вежин сказало: определённо, ЭТО не должно двигаться или говорить, но оно двигается и говорит, и оно, стрелу Ариманову ему в зад, очень опасно. И разговора было две минуты: Розе вежливо предложили собрать вещи и проследовать на коррекцию, и погладили по голове, когда она разрыдалась отчаянно. Вежин думала, что это из-за их вылазки, но Реджина, непривычно бледная и искренняя, потом рассказала, что случилось. Оказалось, что Роза приторговывала собой с самого полового созревания — копила кредиты на жизнь после выпуска. Это было, конечно, запрещено. Её увезли. Несмотря на то, что вылазка была ни при чём, до Вежин дошло, что мало-мало её могут отправить на коррекцию, так она и других людей подставила бы, оказавшись не там. Мысль, что ещё чуть-чуть, и причина коррекции Розы была бы совсем другая, надолго усмирила любопытство. Розу они больше не видели, с Реджиной друг от друга отдалились, Вежин стала куда больше времени проводить с девочками “своего круга”. Тихое, скучное, страшноватое время. Почему-то казалось, что с отцом лучше этого не обсуждать. Может, и зря. Наверное, опытный мудрый человек, знающий Авесту, сказал бы, как вообще понимать всё происходящее.

После выпуска на Вежин посмотрели, покачали головами и, ничего не обьясняя, перевели в Эпсилон на стажировку, а оттуда, где-то через год, в предгорья в вахтовое поселение. Полугодовые труды от заброски до выезда, добыча руды, пыль, грязь, контрастная всему этому чистейшая река, до которой можно сходить, если договоришься с руководством, искупаться и наловить рыбы (они так и делали — Вежин с еще добрым десятком коллег, из тех, кто понужнее).
Однажды, на третьей, что ли, вахте Вежин, к берегу реки прибило какого-то парня. Полубессознательный и оборванный, он все ещё барахтался, и что-то подсказывало — то ли шрамы и кровоподтёки, то ли здоровенный тесак на поясе — что лучше бы ему не иметь дела с ИРИ. В полусотне метров коллеги шумно ловили рыбу: они могли себе это позволить, они сюда не за едой пришли, а развлекаться. Вежин воровато огляделась — и потащила парня на берег, в хилые колючие кусты. Худо-бедно удалось откачать, воды он наглотался, но не критично. Протошнившись и проморгавшись, парень представился Марком. Обычное имя, обычная судьба… родители пережёваны и выплюнуты Эпсилоном, он вырос здесь отбился от каких-то перекати-полей, пока дрались с другими перекати-полями, упал в реку, с приплыздом, дорогой товарищ. Ни дома, ни семьи, окромя кочевья. Примерно ровесник Вежин. Один он бы не добрался до стоянки. Вежин покосилась на коллег. Второй маркшейдер, по фамилии Гриндер, радостно размахивал руками, показывая какую-то толстую и короткую форель, попавшую на крючок. Конечно, выбрав сейчас проводить Марка, она автоматически, ныне, присно и во веки веков, переложит свою работу на него и утратит всё, что имеет… но, с другой стороны, Гриндер хотел проявить себя, показать, как он хорош, как мощны его компетенции. Ну, пусть проявляет. А бросив человека здесь умирать, Вежин потом спать бы не смогла спокойно, а поспать она любила.
— Только у меня ничего нет с собой, — предупредила Вежин. — И я ничего особо-то и не умею, наверное. Из того, что вам полезно.
— Ты не вернёшься сюда?
— Да кто меня пустит сюда, если уйду…
— У меня тоже, — улыбнулся Марк в ответ. — Тоже ничего нет.
Они доползли кое-как до стоянки. Ещё несколько лет Вежин прокочевала с теми ребятами, и это правда, из пустошей никто не возвращается прежним. Если раньше казалось, что все-таки есть всему свое место в мире, и оно заранее определено, то теперь видно было, какая пыльная буря вся эта жизнь, и какие люди в ней песчинки. И также видно было, что твоя собственная гравитация хоть и мала чудовищна, но не равна нулю. Ветер силён, это правда. Но ты, даже не будучи сильнее ветра, не перестаёшь существовать и прокладывать свою траекторию.
Единственная беда — нельзя было связаться с семьёй, даже если они подбирались туда, где ловила связь. Позвонишь отцу или маме — всё кочевье запалишь. Вежин догадывалась, что её объявили пропавшей без вести, но проверить этого не могла.
С Марком они, в лучших традициях, составили прекрасную пару. Больше всего Марк любил слушать, как Вежин пересказывает кочевым детям свою школьную программу, как учит их читать и писать на адаптивном, и чуть-чуть на авестийском, потому что авестийский ходил с ней везде, в кармане, в зацарапанной коробочке из металлопластика. Сама же Вежин не подразумевала в себе такой глубины чувств и с удивлением обнаруживала, на какие ежедневные труды способна, только чтобы достойно тянуть эту лямку вместе с тем кого любит.
Как они своего ребенка в эту толпу не добавили — непонятно. Очарованная и впервые за все время жизни счастливая, Вежин была и не против, но, видимо, из-за стрессовых условий эмбрион не приживался. Марк же… он был целиком и полностью на стороне добра, как бы это ни звучало. Кочевники в целом ребята прагматичные, лишнюю энергию не тратят, а он вписывался в любую ерунду, и если бывали стычки — всегда в первых рядах. Он мог прикрыть собой друга, даже зная, что тот не поступит так же для него, и никто его специально такому не учил, никакой религии, никакой этики, он просто был вот таким. Собственно, это однажды его и погубило. Заболел один из стариков. Антибиотики можно было добыть в фавелах, они как раз мотались где-то рядом с Альфа-Парадайзом. Один местный делец согласился помочь, если кочевники вместо его ребят выйдут на стрелку с конкурентами. Вызвался Марк и еще пяток человек.

Ну и всё. Был Марк — и нет Марка. Даже тела не отдали. И старик всё равно помер, антибиотик оказался палью.

Вежин сразу высадили там же. Она вписалась хорошо, но всё-таки она не была бойцом и нервировала всех своим образованием — серьёзно, это напрягает, когда рядом с вами бомжует недавняя золотая молодёжь, и держало её в группе только положение жены Марка. Кому нужен чужой человек? Первые несколько дней она провела на улице, растерянная и способная только отоваривать талон в столовке: функционал чипа действительно урезали, но не отключили полностью, значит, мёртвой её не признали. Потом она набралась смелости и позвонила отцу.

Он взял трубку сразу, и по его лицу на голографическом проекторе Вежин поняла: узнал, поверил в первую же секунду. Но слова его были полны гнева. Даже слегка наигранного. Он не дал ей объяснить, сказал, что дочь его пропала на производстве, а если вы, незнакомая девица, продолжите убеждать, что вы — она и есть, он будет вынужден сообщить Дисциплинаторам, лучше найдите себе место в мире, не забывайте о том, чему вас учили, и живите счастливо… я не скажу жене о вас. И никому из семьи и общины не скажу. Не скажу никому, но не бередите раны! Это, в конце концов, неприлично!

До Вежин не сразу дошло, зачем он вообще это говорит. Её ждало ещё несколько месяцев осознания, обдумывания, глухого чёрного одиночества, пока она снова не разожгла огонь в самодельной жаровне и не соорудила алтарь, и не поняла, что могла это сделать в первую же ночь, как оказалась под крышей. А итоге так и получилось, как отец посоветовал. Она отскорбела, нашла работу на сортировке мусора, заработала репутацию человека с руками из плеч и сговорчивого на цену, а однажды окликнула проходящего школьника из местной Базовой с его громкими жалобами на математику: эй, малой, хорош ныть, давай помогу… вот уже три года Вежин живёт в фавеле рядом с Альфа-Парадайзом, и делает лучшее из того, что может. Точно ли идет речь о победившем рае, если зло до сих пор на лице земли оставляет свои грязные следы? Очевидно, нет. Есть ли у неё выбор?.. Каждый вечер небольшой алтарь разгорается огнём, и надтреснутый от несовершенства динамиков голос отца читает Гаты. Каждый день она обедает в курилке, полусогнувшись над контейнером, и шутит с другими мусорщиками. Каждый день с полдесятка школьников разного возраста приходят к ней, чтобы разбираться с математикой и правописанием. Это бесплатно, но иногда они приносят пирожки. Она могла бы и не предлагать помощь школоте, выглядит же, как дура, и даже не знает, насколько это полезно, скорее всего, это никому ничем не поможет. Но тогда зла стало бы чуточку больше.
Каждый день кто-то прячет своих бабок и дедов, кто-то печет хлеб, кто-то признаётся в любви и рожает детей. Жизнь продолжается. Выбор есть.

Полная пасть металлокерамических зубов. Со второй вахты Вежин вернулась с воспалением половины ротовой полости, и когда прошло — решила проблему радикально, избавившись от костей и воткнув на их место металлокерамику. Думала, что в будущем это пригодится. Пригодилось, хотя и не так, как ожидалось. Частично на это ушла её премия за перевыполнение плана, частично родные и приятели скинулись на подарок к двадцать второму дню рождения, и это было одно из лучших вложений в её жизни. Зубы эти немногим прочнее человеческих, но избавили Вежин от многих медицинских и эстетических проблем.